Исповедь 20-летнего монархиста

Иногда мне кажется, что я родился не в той эпохе. Мой ум, моё сердце - вся моя душа, кажется, настроены на иной, более глубокий и стройный ритм. Тот ритм, который отбивает не вечно спешащий метроном выборных циклов, а мерная, спокойная поступь династий. Тот, что слышится в скрипе пергамента уставов, а не в треске телевизионных дебатов. 

Я — монархист. Не по моде, не из упрямства, а потому что для меня монархия - это не «форма правления» из учебника политологии. Это метафизика власти, её высшая поэзия и последняя трагедия. Это последний оплот Личности в мире, который сходит с ума от безликой толпы и безответственной бюрократии.

И пусть насмешливо шепчут, что «время королей прошло». Да, возможно, их время, как конкретной политической силы, и вправду ушло. Но не время их Идеи. Идеи личной, сакральной, кровной ответственности за вверенную землю и народ. Ту самую идею, которая заставляет меня с жадностью читать истории о «попаданцах» - этих одиноких странниках из нашего рассеянного мира, которые вдруг оказываются не в теле безликого избирателя, а в теле принца, короля, императора. Почему? Потому что в этих историях, порой наивных, а порой гениальных, живёт самая прекрасная и страшная мечта: мечта об *ответственной власти*. О том, что один человек, наделённый всей её полнотой, может, оступившись, погубить всё, но может, собрав волю и честь в кулак, выстроить мир «около-справедливый». Не идеальный — Боже упаси! Идеал ведёт к гильотине и гулагам. А «около-справедливый» — тот, где закон милостив, где сильный обязан защищать слабого, где престол - не привилегия, а крест.

Вы называете это феодализмом? Прекрасно! Я принимаю этот ярлык. Ибо что такое современная демократия, как не феодализм навыворот? Там - вассал клялся в верности сеньору, глядя ему в глаза, и эта клятва скреплялась честью, которую можно было потерять. Сегодня - анонимный «гражданин» отдаёт свой голос продавцу пустых обещаний, а через четыре года, когда обещания испаряются, он с чистой совестью идёт отдавать голос следующему. Где здесь ответственность? Где здесь долг? Это рынок, базар, где торгуют будущим нации. Законная же передача власти по крови — это не причуда. Это гениальный механизм преемственности, который вырывает государство из тисков сиюминутных политических конъюнктур. Король готовится к своей роли с детства, он — плоть от плоти истории своей страны, а не временный менеджер, прилетевший из ниоткуда и мечтающий унести с собой как можно больше, пока не кончился контракт.

Взгляните на историю. Возьмите два зеркала одной эпохи - Англию и Испанию XVI-XVII веков. Две могущественные морские державы, две монархии. Но что случилось? Английская корона, скрепя сердце, начала делиться властью: сначала с парламентом, получившим контроль над бюджетом, а потом, с «Habeas Corpus Act» 1679 года, - с независимым судом, защищающим права подданных. Испанский же монарх, зависящий от папского престола и не ограниченный никем, бесконечно вёл разорительные войны, сжигая в их горниле ресурсы и людей. Итог? Великобритания стала империей, а Испания… осталась Испанией. Дело тут не в форме как таковой, а в её наполнении. Английская монархия, даже абсолютная, интуитивно двигалась к формуле, где власть суверена уравновешивалась *правами и вольностями*, дарованными им же и охраняемыми законом. Она создала систему, а не просто эксплуатировала территорию.

И вот здесь - сердцевина моего убеждения. Идеальный мир невозможен. Но мир, управляемый *личной добродетелью*, всегда будет ближе к справедливости, чем мир, управляемый *безличным интересом*. Президент или парламент - это всегда комитет. А комитет, как гениально заметил кто-то, - это единственное живое существо с двенадцатью желудками и ни одним мозгом. В комитете никто не виноват. В комитете можно спрятаться. Король спрятаться не может. Его вина - персональна. Его падение - трагедия династии. Его грех ложится пятном на его детей. Это ужасающее бремя. Но именно оно и есть та самая «магия власти, полученной по праву рождения». Это не магия вседозволенности - это магия *проклятия*. Ты обречён служить. Служить не «электорату», который можно обмануть, а чему-то гораздо более высокому: Богу, традиции, чести рода, наконец. В помазании на царство есть момент мистического брака с народом, и расторгнуть этот брак нельзя. Современный же политик — лишь временный арендатор кресла, чья главная добродетель - умение переизбраться.

Поэтому я и люблю этих литературных «попаданцев». Они — чистый эксперимент. В их душах сталкиваются наши современные, размытые представления о «правах человека» с жёсткой, иерархической реальностью прошлого. И что мы видим? Самые интересные из них не начинают строить либеральный рай. Они начинают с простого: с честного суда, с борьбы с коррупцией, с заботы о самых беззащитных. То есть с того, что является основой *справедливости* в её древнем, аристотелевском понимании - «воздаянии каждому своего». Они инстинктивно ищут не равенства результатов, а справедливой иерархии, где статус обязывает. Они становятся не тиранами, а *просвещёнными деспотами* в духе Фридриха Великого, который считал себя «первым слугой государства». И в этом есть страшная, неудобная правда: иногда одно просвещённое решение, принятое одним умным и совестливым человеком наверху, спасает больше жизней и приносит больше блага, чем десять лет дискуссий в самом представительном парламенте.

«Но монархия — это тирания!» - воскликнут хором выпускники курсов политграмоты. А демократия - что? Разве власть большинства над меньшинством, власть серой, усреднённой массы над яркой индивидуальностью - не тирания? Тирания безответственная, анонимная и потому вдвойне жестокая? Монарх может быть жесток, да. Но его жестокость имеет имя и фамилию. Против неё можно восстать, не изменяя присяге, — во имя истинного, попранного долга короны. Против тирании безликой бюрократии, против диктатуры сиюминутного социологического опроса восстать невозможно. Ты всегда будешь виноват перед «волей народа». Монархия, по крайней мере, теоретически, оставляет место для *великодушия*. Для милости, которая выше закона. Суд присяжных может лишь оправдать или осудить. Король может помиловать. В этом жесте - признание того, что жизнь сложнее кодекса, что над правом есть милосердие. В мире же торжествующего юридического позитивизма, где человек — это набор прав и обязанностей, места для милости нет. Только холодная буква.

И потому, когда я смотрю на пустое бюрократическое кресло в кабинете современного чиновника и сравниваю его с короной, я вижу бездну. Кресло — это функционал. Оно анонимно. Сегодня в нём один, завтра другой. Корону же нельзя снять в конце рабочего дня. Она вросла в плоть. Она — символ. Символ четырёх добродетелей: Честности, Справедливости, Силы и Великодушия. Но я добавлю пятую — Свободы. Парадоксально? Вовсе нет. Именно король, как надсословный арбитр, мог быть гарантом вольностей для разных групп. Вспомним испанских карлистов с их лозунгом «Dios, Patria, Rey y Fueros» (Бог, Отечество, Король и Вольности). Вандейские крестьяне восстали не за короля-тирана, а против республики, которая обложила их непосильными налогами и мобилизовала в армию, покушаясь на их традиционный, свободный уклад жизни. Король был для них защитником их *особой свободы* от унифицирующего насилия Парижа.

Я не закрываю глаза на ужасы, творившиеся под сенью многих тронов. Я не идеализирую русское самодержавие, сумевшее, к несчастью, сломать хребет независимой аристократии и превратить её в покорное служилое сословие, что лишило страну естественного противовеса и породило тот самый рабский культ «сильной руки». Нет, я не слепец. Но я вижу и другое: я вижу, что мир, отринувший принцип священной, личной власти, не стал ни свободнее, ни справедливее. Он стал лишь более циничным, более плоским, более управляемым. Власть, лишённая ауры сакрального долга, превратилась в бизнес. Политика — в шоу. Народ — в электорат.

И потому моя любовь к монархии - это не мечта о реставрации каретных выездов и камзолов. Это тоска по *миру с вертикалью*. Не вертикалью подчинения, а вертикалью ответственности. По миру, где наверху сидит не самый ловкий демагог, а тот, кто не может не чувствовать тяжести истории своего рода на плечах. По миру, где власть - это служение, а не карьера. Это, если угодно, тоска по аристократизму духа в эпоху плебейства всех и вся.

Вот почему я засыпаю с мыслями о вымышленных королях-попаданцах. Они в своих мирах, с их абсолютной властью, пытаются сделать то, что в нашем распылённом, атомизированном мире кажется невозможным: нести личную ответственность за всё. Каждый их провал - их личный провал. Каждая их победа - их личная честь. В этом есть страшная, первозданная чистота.

Закончу же не своим словом, а словами, которые, быть может, лучше всего резюмируют это смутное чувство. Один испанский художник-провокатор, остававшийся верным монархистом до конца, сказал: 

«Анархия при монархии — вот наилучшее государственное устройство». Поняли? Не вседозвольная анархия толпы, а внутренняя, духовная анархия свободного человека, защищённого от произвола временщиков многовековым, прочным зданием трона. 

Трона, который не давит, а прикрывает.

Трона, на котором сидит не хозяин, но первый слуга и последний ответчик. 

Такова моя вера. Таков мой, возможно, безнадёжный и прекрасный, романтический бунт против этого плоского и бездушного мира.

upd. не принимайте близко к сердцу)