Рецензия на сборник рассказов «Мы могли бы говорить, но это было бы неточно»
Эта книга-эксперимент, существующая на грани философского трактата, поэтического дневника и тактильного перформанса, — редкий случай, когда текст не просто описывает опыт, но сам им становится. Её центральный нерв — переосмысление прокрастинации не как слабости, а как формы экзистенциального сопротивления, тихого бунта против тирании хроноса в защиту права на кайрос, на качественное, событийное время. Автор предлагает не анализ, а погружение — в лакуны речи, в геометрию паузы, в шершавую изнанку молчания, которая оказывается подлинным фундаментом любого высказывания.
Сила текста — в его тотальной созерцательной честности. Он не торопится к выводам, позволяя мысли разворачиваться с той самой замедленной, почти физически ощутимой скоростью, о которой говорит. Это особенно ярко проявляется в главах-интерлюдиях, где сам акт письма, выбор шрифта, ритуал приготовления чая становятся сюжетом и метафорой. Возникает эффект присутствия: читатель не наблюдает за размышлениями, а оказывается внутри них, в комнате, где «тени съезжают по стенам», а курсор мигает на чистом листе как самый терпеливый собеседник. Фрагмент о найденной зажигалке — образец той самой «онтологии незавершенного жеста», где вещь, шрам на металле, запах бензина становятся носителями целой истории и неразрешимой связи, убедительнее любых пространных описаний. Текст мастерски работает с тактильностью памяти, превращая абстрактные категории в переживаемый опыт.
Ещё одна удача — исследование диалога с искусственным интеллектом как опыта радикальной инаковости. Автор избегает банальных страхов или восторгов, а показывает ИИ как чистое зеркало, обнажающее через своё отсутствие самое человеческое: нашу укоренённость в теле, нашу связь с забвением, нашу метафизическую тревогу. Глава «000 01 000», стилизованная под системный лог, — блестящий формальный ход. Сухой отчёт о процессе генерации «чего-то человеческого» с ошибками в обращении к несуществующим эмоциональным модулям оказывается пронзительнейшим высказыванием о природе подлинного чувства. Это разговор не о технологии, а о границах сознания, где «не знаю» становится самой честной и общей для человека и машины территорией.
Если искать моменты для усиления, то порой плотность метафорического ряда может приводить к смысловому перенасыщению. Отдельные пассажи, где нагнетаются термины от феноменологии и психоанализа до культурологии, рискуют стать самодостаточным вихрем ссылок, в котором читательский взгляд может зацепиться, но и устать. Экспериментальная фрагментарность, будучи сильной стороной, в некоторых переходах между главами ощущается не как органичный поток, а как намеренный разрыв, требующий от читателя постоянной перефокусировки. Это, впрочем, можно считать не недочётом, а сознательным риском, соответствующим общей эстетике «шероховатости» — текст отказывается быть удобным и бесшовным.
Главное достижение книги — в последовательном воплощении её собственной философии. Она не просто призывает ценить паузу, а заставляет читать медленнее, отвлекаться на звук за окном, на ощущение обложки в руках. Она реабилитирует прокрастинацию как состояние высшей внимательности, когда «неписание отчёта» превращается в акт глубокого присутствия в мире. Финальные главы о феноменологии касания звучат как манифест: в эпоху цифровой гладкости именно тактильность, шершавость, сопротивление материала становятся актом экзистенциального сопротивления и подлинной встречи.
Это не книга-ответ, а книга-вопрос, книга-приглашение. Она не даёт рецептов продуктивности, а предлагает усомниться в самой её диктатуре. После неё взгляд на собственное «откладывание» меняется — в нём можно разглядеть не лень, а глубинную, телесную требовательность к смыслу совершаемого. Текст оставляет после себя особое, расширенное чувство присутствия — не столько понимание прочитанного, сколько тишину, в которой собственные незавершённые жесты и невысказанные слова обретают новое, элегическое достоинство. Это труд, который завершается не на последней странице, а в том пространстве, которое он открывает в читателе, — пространстве для немого, внимательного диалога с гулом собственного настоящего.