Пуговица

До шести лет мир был соткан из звуков. Состоял из скрипа старых качелей, похожих на ворчание доброго деда, запаха корицы от маминых плюшек и из её смеха, который рассыпался по дому, как солнечные зайчики.

А потом кто-то внутри повернул рубильник. Мир стал плоским, как картинка в книжке. Бесшумным.

Мама плакала по ночам. Он не слышал, но чувствовал, как подрагивает его кровать от её сдерживаемых рыданий. А утром её руки, застёгивающие пуговицы на его рубашке, были холодными и чужими.

Она смотрела ему в глаза и медленно, старательно выговаривала губами: Всё бу-дет хо-ро-шо.

Он научился читать по губам, но тепло из этих слов ушло.

Школа стала для него стеклянным колпаком. Видел, как смеются одноклассники, видел открытые в крике рты во время игры в догонялки, как они шепчутся, склонив головы. Но всё это было кино без звука. А он был единственным зрителем в пустом зале.

Перелом случился на уроке музыки. Учительница поставила пластинку, и все дети замерли, улетели куда-то, унесённые мелодией. Он остался один, за своей партой, в оглушающей тишине. Пустота внутри стала такой огромной, что, казалось, вот-вот разорвёт на части.

И тут Аня, девочка с рыжими косичками, похожими на лисичек и веснушками, рассыпанными по носу, как гречневая крупа, повернулась. В глазах не было жалости, только понимание. Не говоря ни слова, взяла его руку в свою, тёплую и живую, и прижала к своей груди. Тук-тук. Тук-тук. Ритм ворвался в его ладонь, ударил током и побежал вверх по руке. Жизнь, которая бежала по её телу, а теперь ворвалась в его. А потом она поднесла их сцепленные руки к старому пианино, и пальцы ощутили дрожь дерева.

Он услышал. Не ушами. Кожей. Сердцем. Вибрация пронзила его, заполняя пустоту, взорвалась внутри беззвучным фейерверком. Он задохнулся от этого нового, оглушительного чувства и заплакал. Впервые не от горя, а от того, что вернулся.

Они стали слушать мир вместе. Она была его проводником. Прикладывала его руки к гитарным струнам, к своему горлу, когда пела, к стволу дерева, по которому стучал дятел. Она учила его слышать жизнь.

Прошли годы. Он стал тем, кто дарит голос дереву, мастером музыкальных инструментов. В руках рождались скрипки и гитары, которые не просто звучали, они дышали. Настраивал их не по камертону, а по той живой вибрации, которую однажды подарила ему рыжая девочка.

Иногда к нему в мастерскую заходила женщина с огненно-рыжими волосами. Молча брала в руки новую скрипку, прижимала к себе и закрывала глаза, слушая душу. А он смотрел на неё, и тишина между ними была наполнена большим смыслом, чем все слова на свете.

Заметил, что на её блузке расстёгнута верхняя пуговица. Его руки, привыкшие к тончайшей работе, не дрогнули. Шагнул к ней и бережно, почти невесомо, застегнул.

Она открыла глаза. В них была всё та же музыка.

И в этот момент он окончательно понял. Мир никогда не замолкал. Он просто заговорил с ним на другом языке. На языке маминых холодных пальцев, тёплой Анькиной ладошки и поющей души дерева. На языке безмолвной заботы.

Ведь весь наш мир это одна большая пуговица, которую для тебя застёгивает чья-то любовь.